Василий Слонов "Небесный Иерусалим"

Василий Слонов. Let's go! 2018. Объект, ватник, хлорка, смешанная техника. 60 х 80 см
1
Василий Слонов. Good Luck. 2018. Объект, дерево, метал. 139 х 19 х 4 см
2
Василий Слонов. Через тернии к звездам. 2018. Объект, дерево, метал. 50 х 120 см
3
Василий Слонов. Звездочет. 2018. Инсталляция. Смешанная техника, деревянная щепа. 223 х 250 х 5 см
4
с 11/09/2018 по 20/10/2018

Лучше всего спрятанным рискует оказаться лежащее на самом виду, самым дальним для нашего понимания – самое ближнее, невидимым – то, чем видим («ничто поле зрения глаза не говорит, что это видит именно глаз», Людвиг Витгенштейн), непонятным – то, чем мы понимаем. 

Как известно, две вещи удивляли Иммануила Канта: звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас. За два столетия с его смерти звездное небо стало человечеству чуть ближе и чуть понятнее – но можно ли то сказать про «закон»? Сам Кант говорил о нем так: внутреннее сверхъестественное чувство. Внутреннее, но сверхъестественное. Сверхъестественное, но внутреннее. Мы чувствуем мир посредством него, но попробуй почувствовать – что оно само и откуда?   

Нет ничего мистичнее звучащего, нежели фраза - «поступить по совести». Это значит: поступить без причины. Всегда есть причина ударить, украсть, солгать, спросите тех, кто грешит профессионально – у них будут сотни причин. И они будут правы в том, что это причины. Но… есть причина безнаказанно украсть, а человек почему-то не украл, ну почему, мать его? Почему говорят правду – себе в ущерб? Гений языка ведет нас, когда кончаются все возможные объяснения. И подводит к формуле «по совести поступил». А как? «Совесть, как и свобода, есть причина себя самой, у совести нет внешней причины» (Мераб Мамардашвили). И добавлял: свобода и совесть как условия друг друга. С первым понятно: несвободный не совестлив, как не совестливы рабы, животные, мебель (добрая воля лишь там, где вообще есть воля) . Но – обратное? Оказывается, тоже: не ограниченное совестью, одним из первых действий свободного будет отрицание свободы – в истеричном срыве навстречу убийству или самоубийству («каждое убийство есть онтологически покушение на самоубийство, разум, убивающий разум, убивает свою же возможность в разуме»). 

Взятая в сетке моральных координат, русская судьба затейлива как никакая иная. Погруженность в переживание своего несовершенства может быть и острее, чем в иных уголках земли. Хуже – с извлечением опыта. Мы шарахаемся. Мы – нация шатунов разбуженной, но не дошедшей до своего покоя и воли души. 

Можно сказать, траектория русской жизни – кривая, каждая точка которой задана новой функцией. Сегодня это может быть «жизнь за Родину», завтра – «работать и зарабатывать», послезавтра – «всех убью, один останусь», через год – «прими, Господи, раба своего», а еще через год – черт знает что. Своего рода бег по лезвию топора как основа национального многоборья.  Русский пафос как удивительная способность возвышать дерьмо до гармонии, и низводить гармонию до дерьма, буквально по настроению. Это было бы диссонансом везде, но мы живем в своем Лукоморье: народ, первым запустивший человека в космос, но не покинувший дощатые сортиры, не видел тут особых противоречий. 

Русская жизнь – отлична сюжетна, мы имеем дело с «народом, который умеет ждать и от которого можно многое ждать» (Фридрих Ницше). Триллер обращается сказкой, сказка анекдотом, анекдот плачем, а тот торжественным гимном. Ломаная функция, отличный сюжет. Правда, совсем не факт, что это история со счастливым концом. 

Впрочем, если верить эллинским основателям высокого жанра, для катарсиса – счастливый конец отнюдь не обязателен.